Главное меню
Главная страница

Ангелы

Аномальные зоны Земли

Великие природные катаклизмы

Вирусы

Временные феномены

Вселенная - голограмма

Где физически находится ад

Движение со сверхсветовой скоростью, гиперпространство

Древняя Земля

Конец света

Конструкция летающих тарелок

Космическая одиссея 20xx

Космические цивилизации

Кто они, пришельцы

НЛО и СССР

НЛО похищают людей

Опасные явления

Параллельное измерение

Поражение СССР в космосе

Преступления века

Разумные животные

Сексуальные контакты с пришельцами

Спецслужбы устраняют очевидцев НЛО

Таинственная Луна

Таинственный Марс

Тайна человеческого мозга и пси-феномены

Тайна черных дыр

Тайны Библии

Тайны Третьего Рейха

Технические достижения и ноу-хау человеческой и космических цивилизаций

Техногенные катастрофы века

Торсионные поля

Чудодейственные лекарства

Экология летающей тарелки

Энергетика Вселенной


Гостевая книга
Разделы


Разное






Торсионные поля, машина времени, НЛО...

  Королев готовил полет в космос в 30-е годы, но сталинские репрессии помешали ему

Нельзя считать Сергея Павловича Королева человеком несчастным. Он ведь был
в числе тех немногочисленных представителей рода человеческого, которым удалось
увидеть и потрогать руками мечту всей жизни. Я тут основываюсь не на официальных
биографиях, которые, конечно, объявляют Королева вдохновенным мечтателем о
ракетах уже с раннего детства. Нет, я просто читал брошюру Королева
"Ракетные моторы", выпущенную советским военным издательством... в 1932
году, за четверть века до спутника; брошюра была написана 25-летним
энтузиастом, едва окончившим институт.
К тому времени Сергей Королев уже был членом так называемой "Группы по
изучению реактивного движения" (сокращенно ГИРД) -- самодеятельной
организации, сформированной рижским немцем Фридрихом Цандером и работавшей в
подвале московского жилого дома. Цандер был неистовым фанатиком ракет, он
знал наизусть каждое слово Годдарда и Оберта, стремился повторить их
достижения и запустить хоть одну собственную ракету. В последний год (1933),
совсем незадолго до кончины, ему это удалось. На высоту 396 м взлетела
первая советская ракета. Через три месяца поднялась и вторая, но Цандера уже
не было в живых.
От чего умер 46-летний Фридрих Цандер, я не знаю. Официально -- от
туберкулеза, менее официально -- от недоедания (тогда в России был жестокий
голод), а совсем неофициально -- по глухим намекам нескольких выживших
ветеранов ГИРДа -- он был "ликвидирован" тайной полицией будто бы за связь с
членами "промпартии" -- то есть с группой ученых, незадолго до того
осужденных за вредительство без малейшей вины. Во всяком случае, вышедшая в
1969 году советская энциклопедия "Космонавтика" никаких причин ранней смерти
Цандера не называет, а в книге "Академик Королев" Цандер просто в какой-то
момент исчезает из повествования -- даже без упоминания о том, когда он
умер.
Но, во всяком случае, достоверно одно: Фридрих Цандер сумел заразить
сотрудников ГИРДа невероятным энтузиазмом, "ракетоманией", оставшейся у
многих -- в том числе у Королева -- на всю жизнь. О том, как относились к
своему делу участники ГИРДа, свидетельствует такой, например, факт. При
монтаже первой маленькой ракеты понадобился серебряный припой для спайки
проводников, но достать серебро было делом немыслимым. Тогда один инженер,
сотрудник ГИРДа, тайком принес из дому серебряную чайную ложечку -- ее
расплавили и сделали припой. Ложку этот человек принес тайком не потому, что
опасался гнева жены, а потому, что благородные металлы полагалось сдавать
государству, и ГПУ, как тогда именовалась тайная полиция, проводило над
теми, кто подозревался в хранении золота и серебра, операцию "выкачивания"
-- человека арестовывали и держали в тюрьме до тех пор, пока он не сообщал,
где хранятся его ценности. Конечно, дюжина серебряных ложек не была
криминалом, но если бы на человека донесли, что он носит из дому серебро, то
он мог быть назавтра схвачен для "выкачивания".
Излишне говорить, что участники ГИРДа никаких денег за свою работу не
получали, они должны были зарабатывать на жизнь где-то еще. Но они и не
рассчитывали на вознаграждение, а только острили по этому поводу,
расшифровывая ГИРД как "Группу Инженеров, Работающих Даром".
В это время впервые проявился еще один важный талант Королева --
дипломатический. Он очень хорошо умел "подойти" к власть имущим, умел так
представить ход и результаты работы, что "хозяева" проникались убеждением в
важности проблем. Более того, Королев строил свои отношения с высокими
особами так, будто инициатива исходила не от него, а от них; он же якобы
только выполнял возложенные на него задания.
Это, конечно, не новая тактика, ей много веков от роду. Но в Советском
Союзе, где все решает одно слово высокого невежды, это был единственный путь
к успеху. А винить Королева за это лукавство невозможно -- он не искал ведь
никаких выгод для себя, он хотел только одного: иметь возможность строить и
запускать ракеты, которые тогда считались чем-то вроде игрушек --
бесполезных и иногда опасных.
Впрочем, первый высокопоставленный начальник, которого Королев
заинтересовал ракетами, отнюдь не был невеждой. Королев попал на прием к
заместителю наркома по военным и морским делам Михаилу Тухачевскому --
образованному офицеру, карьеристу и умному человеку. В свое время
Тухачевский "отличился" тем, что свирепо расправился с кронштадтскими
матросами, поднявшими в 1921 году восстание. Но в тридцатые годы он серьезно
работал над техническим переоснащением армии и покровительствовал авторам
изобретений, имевших военную ценность. Выбор Королева был, таким образом,
очень удачен -- не мог же он знать, что четыре года спустя Тухачевский будет
расстрелян как "немецкий шпион", а все, кому он покровительствовал, либо
будут тоже уничтожены, либо отправятся в лагеря!
Разумеется, в беседе с Тухачевским Королев напирал на возможности
военного использования ракет (они, кстати, использовались для военных целей
еще древними египтянами). И Тухачевский заинтересовался. Сохранилось его
письмо о том, что работы ГИРДа "имеют очень большое значение для Военведа и
СССР в целом". Поистине пророческие слова, внушенные Сергеем Королевым!
С помощью Тухачевского ГИРД получил небольшую площадку на
военно-инженерном полигоне в Нахабино, под Москвой. Там, кстати, и состоялся
запуск первой в СССР ракеты общим весом в 17,2 кг, поднявшейся, как уже
сказано, на 396 м и находившейся в полете 18 секунд. Запуск этой ракеты
стоил Сергею Королеву, несомненно, куда больших усилий, нежели через
двадцать четыре года -- запуск первого спутника.
Официальный советский биограф Королева П. Асташенков свидетельствует в
журнале "Москва" № 11 за 1966 год: "Так, привлекая самую авторитетную
помощь, добывал Сергей Павлович каждый станок, стенд, прибор". Для
привлечения этой "самой авторитетной помощи" Королеву приходилось прибегать
к необыкновенным приемам и играть на таких струнах "начальства", которые в
то время были отнюдь не очевидны.
Столь энергичная деятельность молодого конструктора увенчалась важным
успехом: 31 октября 1933 года появился правительственный декрет о слиянии
ГИРД с Ленинградской Газодинамической лабораторией (ГДЛ) и образовании на их
базе Реактивного научно-исследовательского института. Значение этого события
в советской действительности громадно: из группы "самозванцев",
самодеятельных и подозрительных энтузиастов, ГИРД превратился в
государственное учреждение, да еще входящее в военное ведомство. Сразу же
появилось штатное расписание, высокие оклады и даже воинские звания. Чтобы
понять, насколько круто изменилось положение "группы инженеров, работающих
даром", приведем в пример самого Королева: назначенный 9 ноября заместителем
начальника института, он сходу получил звание дивизионного инженера,
соответствующее генеральскому!
Но тут же выяснилось, что быть администратором, сидеть в кабинете и
носить генеральскую форму Королев не собирался. Не во имя карьеры добивался
он организации института. К настороженному удивлению начальства и
сослуживцев, Королев снял с гимнастерки знаки различия и отказался от
кабинета и секретарши. Он с головой окунулся в проектирование сразу двух
объектов -- ракеты и планера с жидкотопливным ракетным двигателем. Ракета,
дальность полета которой должна была равняться 48,3 км, поднялась в воздух к
началу 1939 года. А планер с ракетным ускорителем полета взлетел в 1940
году, но Королев при этих испытаниях не присутствовал, так как... находился
за решеткой.
Скажем сразу: Сергею Королеву невероятно, фантастически повезло. Ведь
буквально все сколько-нибудь значительные сотрудники ракетного
научно-исследовательского института были в 1937-38 годах физически
уничтожены. В кровавой пучине расстрелов погибли и люди, в то время
несравненно более заслуженные и известные, чем Королев, -- например, другой
заместитель начальника того же института, автор советских реактивных
снарядов, прозванных в годы войны "Катюшами", -- Георгий Лангемак. Лангемака
расстреляли вместе со всей его конструкторской группой, за исключением
одного инженера -- А. Г. Костикова. Под руководством этого Костикова шло
изготовление разработанных Лангемаком "Катюш". Когда в 1941 году вспыхнула
война и "Катюши" оказались эффективным оружием, Костикова наградили самыми
высшим наградами, а потом... расстреляли.
Итак, подавляющее большинство сотрудников ракетного института во главе
с его начальником Иваном Клейменовым и заместителем Георгием Лангемаком --
расстреляны, а Сергей Королев "только" арестован. Как это объяснить?
В Москве я слышал много толков на эту тему. Люди, не любившие Королева,
завидовавшие ему (среди них, как ни странно, один из бывших сотрудников того
же института, по возрасту старше Королева и так же, как и Королев,
спасшийся), бросали какие-то неясные обвинения. Они говорили, что Королев,
дескать, должен был погибнуть одним из первых, потому что теснее всех был
связан с Тухачевским, а после июля 1937 года, когда Тухачевский и другие
высшие военачальники были внезапно расстреляны, слово "Тухачевский" стало
синонимом слова "смерть". И если Королев не погиб в числе первых, --
говорили эти люди, -- если он отделался арестом и провел в сравнительно
комфортабельном заключении "всего" шесть лет, то тут, мол, что-то нечисто;
может быть, он сотрудничал с органами безопасности и предавал других.
Таким "логическим построениям" я верить не склонен. Гамлетовское "в
этом безумии есть своя система" не подходит к анализу сталинского террора
1937-38 годов. В те годы царил полный, не имеющий никаких параллелей в
истории, произвол, и жизнь человека определялась сцеплением самых
невероятных случайностей. Известно, что после самых страшных эпидемий чумы
всегда оставались люди, прожившие всю эпидемию в самом опасном месте,
соприкасавшиеся с сотнями больных -- и все же не заболевшие. Автор этих
строк провел в сталинских тюрьмах и лагерях чуть меньше Королева -- пять с
половиной лет -- и знает по собственному опыту, как дикие случайности подчас
вели к гибели человека и как столь же невероятные стечения обстоятельств
оказывались спасительными.
Однако, помимо этих общих соображений, у меня есть и некоторое подобие
объяснения того счастливого факта, что Королев не был расстрелян. Дело в
том. что в студенческие годы он работал под руководством Андрея Туполева --
впоследствии создателя многочисленных советских самолетов "АНТ" и "ТУ". И
когда в 1938 году Туполева вместе с женой и со всеми (за исключением
опять-таки одного!) ведущими инженерами посадили в Бутырскую тюрьму,
началась охота за "туполевцами", за бывшими сотрудниками, учениками и просто
друзьями авиаконструктора. Ведь каждый раз, когда арестовывалась крупная
фигура такого масштаба, НКВД (так называлась тогда тайная полиция)
стремилась "раскрыть широко разветвленный заговор". Королев как раз и был
арестован как "туполевец" -- и это спасло ему жизнь, ибо в какой-то момент
Сталин приказал не расстреливать "туполевцев", а посадить их за работу. Так
Королев вторично, уже против своей воли, стал работать у Туполева --
расчетчиком крыла в "ТКБ" -- "Тюремном Конструкторском Бюро" при авиазаводе
№ 156.
С началом войны завод № 156 был эвакуирован в сибирский город Омск -- и
туда же переправили заключенных конструкторов. В Омске режим их содержания
смягчился, а сам Туполев жил даже в отдельном домике, из которого, однако,
не имел права выходить без разрешения. После того, как на фронте появился и
хорошо себя зарекомендовал новый пикирующий бомбардировщик "ТУ-2" (который
остряки называли "ТЮ-2" от слова "тюрьма"), Туполев и его инженеры были
"помилованы" и стали работать в том же конструкторском бюро как полноправные
граждане. Вскоре они реэвакуировались в Москву.
Однако еще раньше Королева забрали из Омска. По этапу, как обычного
заключенного, его перевезли в Москву, в "спецтюрьму № 4".
Сегодня на Западе хорошо известна книга Александра Солженицына "В круге
первом". Эта книга, пусть и в художественной форме, описывает одно из самых
мерзких сталинских порождений -- спецтюрьмы для ученых и инженеров. Если бы
не книга "В круге первом", то мне здесь многие могли бы и не поверить --
ведь сам я в спецтюрьме никогда не сидел. Тем не менее, по многочисленным
рассказам бывших "спецзаключенных" я знаю все подробности об этих тюрьмах --
в том числе и о тюрьме № 4 на окраине Москвы, на улице, по иронии судьбы
называющейся "шоссе Энтузиастов".
Здание, отгороженное от мира высоким глухим забором, -- немного отступя
от шоссе, возле завода "Нефтегаз". Внутри -- чертежные залы, лаборатории и
жилые помещения. Все -- и заключенные и надзиратели -- одеты в приличные
шевиотовые костюмы и рубашки с галстуками. Работают двенадцать часов в день,
иногда и дольше (после окончания войны официальный рабочий день в
спецтюрьмах был сокращен до девяти часов). Разговоры между заключенными
допускаются исключительно на служебные темы. Кормят трижды в день в общей
столовой, причем и количество и качество пищи не сравнимо с тюремным или
лагерным рационом -- гораздо больше, лучше, вкуснее, -- хотя, с другой
стороны, намного хуже, скажем, английского тюремного меню. Живут заключенные
по-разному, в зависимости от "ранга" -- иерархичность советского общества
остается и там. Наиболее "важные" имеют отдельные комнаты, другие живут по
три-четыре человека, третьи -- в больших общежитиях. Но все равно: у каждого
отдельная койка, а не двухэтажные "вагонки" как в лагерях и тем более не
нары "впокат" как в тюрьмах. Есть библиотека с художественной литературой,
есть ларек, где на заработанные или полученные по переводу деньги можно
покупать дополнительную еду, мыло, сигареты нескольких сортов.
С другой стороны, кое в чем жизнь в спецтюрьме хуже лагерной. Так, в
нерабочее время обитателям разных комнат (там не применяли слово "камера")
запрещалось общение между собой. Свидания с родными давались раз в три
месяца, причем на свидание заключенных возили в Таганскую тюрьму и под
страхом дополнительного восьмилетнего срока им запрещалось говорить родным,
где они на самом деле живут и работают. Резко ограничивалась и переписка.
Вот в таких условиях лучшим представителям советской технической
интеллигенции предлагалось напрягать свои творческие силы для дальнейшего
усиления того режима, который без всякой вины засадил их в тюрьму. И они
напрягали! За десять лет до Королева в той же спецтюрьме сидел, например,
крупнейший теплотехник страны профессор Рамзин со своими сотрудниками -- в
том числе профессором Шумским, у которого я в свое время (после его
освобождения) изучал теорию тепловых установок. В тюрьме Рамзин создал
наиболее совершенный тогда паровой котел -- прямоточный. Даже Сталин после
этого "смилостивился" и выпустил Леонида Рамзина на свободу, где тот вскоре
и умер.
Королев попал в спецтюрьме в знакомую компанию -- ему подобрали
конструкторское бюро из числа уцелевших старых ракетчиков. Я говорю
"старых", хотя в момент перевода в тюрьму Королеву было всего 36 лет, а
большинство его подчиненных были еще моложе. Среди них выделялся большими
способностями Л. А. Воскресенский -- впоследствии заместитель Королева в
работе над спутниками и пилотируемыми космическими кораблями. Тогда
Воскресенскому едва исполнилось тридцать, и он был уже "старым арестантом".
В 1965 году, на год раньше Королева, 52-летний Воскресенский скончался --
тюрьма ведь не способствует долголетию. Ему устроили пышные похороны на
"правительственном" Новодевичьем кладбище в Москве -- но так и не написали
ни слова о том, что же за человек умер. До сих пор фамилия "Воскресенский"
ничего не говорит рядовому советскому гражданину, и этот гражданин сильно
удивился бы, услышав, что сказал над гробом Воскресенского сам Королев:
"Если бы не ум и талант покойного, мы никогда не запустили бы спутник раньше
американцев".
Новое "тюремное конструкторское бюро" Королева занималось разработкой
реактивных ускорителей к серийным боевым самолетам. Предполагалось, что
такие ускорители, установленные под крыльями истребителя или
бомбардировщика, смогут резко увеличить скорость самолета в нужный момент, а
также сократить разбег перед взлетом. В дальнейшем идея реактивных
ускорителей к поршневым самолетам развития не получила, но тогда была очень
модной. Королев превратил спецтюрьму в огромную мастерскую и делал там
образцы ускорителей целиком, до последнего винтика. Но он заявил начальству,
что вся работа будет абсолютно бесполезной, если ему не разрешат выезд на
испытания. Только наблюдение за тем, как ведет себя ускоритель в полете,
позволит создать работоспособный серийный вариант. В конце концов, Королеву
это разрешили, и он под конвоем офицера госбезопасности стал выезжать в
Кратово под Москвой, на аэродром Летно-исследовательского института, где
летчик-испытатель Васильченко опробовал ускорители в воздухе.
В советской печати есть исключительно ценное свидетельство о встрече с
Королевым-заключенным на испытательном аэродроме. В журнале "Новый мир", а
затем отдельной книгой в 1965 году в Москве были опубликованы записки
знаменитого советского летчика Марка Галлая "Испытано в небе". Автор
рассказывает, как, приехав однажды "еще во время войны" (а значит, по смыслу
фразы, в конце войны) на аэродром, увидел в воздухе самолет, "из хвоста
которого вырывалось ревущее пламя". Галлай стал расспрашивать, что
случилось: "не люблю огня на самолете", -- пишет он. Ему объяснили, что
ничего особенного -- это Васильченко испытывает жидкостно-реактивный
ускоритель.
Самолет с огненным хвостом благополучно сел, после чего Васильченко
представил Галлаю конструктора ускорителя. Цитирую дальше по тексту:
"-- А вот он, конструктор, -- ответил Васильченко и показал мне на
плотного, среднего роста человека, одетого в несколько странный, особенно
для летнего времени, костюм: куртку и брюки из какого-то черного
'подкладочного' сатина.
И в тот же миг я узнал этого человека. Нас познакомили еще за несколько
лет до начала войны, но после этого встречаться нам -- отнюдь не нашей воле!
-- не довелось. Тем не менее, я имел полное представление о нем. Больше
всего -- благодаря рассказам моего друга летчика-испытателя В. П. Федорова,
который много работал с этим конструктором и, в частности, испытывал его
'ракетопланер', о котором я уже писал в первой книге своих записок. Федоров
говорил о нем очень дружески, тепло, с огромным уважением и нескрываемой
болью по поводу его нелегко сложившейся судьбы.
Я подошел к конструктору, мы поздоровались, отошли немного в сторону и
сели на какие-то валяющиеся у аэродромной ограды бревна.
В течение всего последующего неторопливого разговора вокруг нас, как
привязанный, встревоженно кружился неизвестный мне лейтенант. Он то
присаживался рядом с нами, то снова нервно вскакивал, то опять садился, изо
всех сил стараясь не упустить ни одного слова из нашего разговора. Судя по
всему, бедняга чувствовал, что происходит какое-то 'нарушение', но прямых
оснований вмешаться не видел, так как к категории 'не имеющих отношения' я
явно не подходил, держался как только мог неприступно -- едва ли не впервые
в жизни напуская на себя важность, соответствующую моему тогдашнему
майорскому званию, -- да и тема нашей беседы не выходила за
узкопрофессиональные, прямо касавшиеся объекта испытаний пределы. Не
выходила, по крайней мере, внешне, а что касается так называемого подтекста,
то он никакими инструкциями не предусмотрен.
Наверное, со стороны вся эта картина выглядела довольно комично, но в
тот момент я -- в отличие от своего обычного состояния -- способность к
восприятию смешного утерял полностью.
Я видел перед собой другое: еще одну (сколько их еще?) форму проявления
несгибаемого человеческого мужества. Сквозь сугубо прозаические слова о
тягах, расходах, количествах повторных включений передо мной в полный рост
вставал внутренний облик человека, творчески нацеленного на всю жизнь в
одном определенном направлении. В этом направлении он и шел. Шел вопреки
любым препятствиям и с демонстративным пренебрежением (по крайней мере,
внешним) ко всем невзгодам, которые преподнесла ему недобрая судьба.
Передо мной сидел настоящий Главный конструктор, точно такой, каким он
стал известен через полтора с лишним десятка лет -- энергичный и
дальновидный, умный и нетерпимый, резкий и восприимчивый, вспыльчивый и
отходчивый. Большой человек с большим, сложным, противоречивым,
нестандартным характером, которого не смогли деформировать никакие внешние
обстоятельства, ломавшие многих других людей, как тростинки..."
Чтобы устранить даже формальные сомнения в том, что Галлай вел речь
именно о Королеве, а заодно уточнить дату ареста конструктора, мне остается
только привести отрывок из официальной советской биографии Королева,
изданной в 1969 году:
"В 1939 году -- 29 января и 8 марта -- состоялись два полета ракеты
"212". Сам конструктор по независящим от него обстоятельствам (выделено мною
-- Л. В.) не присутствовал на этих испытаниях. Без Королева проходило и
испытание ракетоплана, мыслями о котором он жил много лет. Доверили это дело
одному из лучших летчиков и планеристов того времени -- Владимиру Павловичу
Федорову".
Как видите, сомнений быть не может.1 Почти невероятно, что эпизод из
мемуаров М. Галлая, сразу показывающий всю лживость биографии Королева, мог
пройти советскую цензуру и попасть на журнальные и книжные страницы. Тем не
менее, он попал, и я даже знаю, как это произошло.
Из текста мемуаров ясно, что Галлай был дружен с Королевым. Невозможно
вообразить, чтобы в 1962 году, работая над воспоминаниями, знаменитый
летчик-испытатель включил "тюремный" эпизод без ведома главного действующего
лица. Разумеется, он спросил Королева! А мы уже знаем, как относился Королев
к своей анонимности, как хотел пробить стену молчания. Так же, как позже с
рассказом Анатолия Маркуши, Королев дал согласие, чтобы Галлай попробовал
"протащить" знаменательный эпизод.
Текст книги "Испытано в небе" проходил, как положено в СССР, двойную
цензуру -- сперва военную, потом общую. Военным цензором был мой знакомый,
полковник авиации Ликаренко, ведавший в Военной Цензуре Генерального штаба
Вооруженных сил СССР вопросами авиационной техники. Он, конечно, сразу
обратил внимание на "опасный" эпизод, поговорил с автором и по его намекам
понял, что "сам" хочет, чтобы эпизод был опубликован. Если бы Ликаренко был
сейчас жив, я ни за что не стал бы рассказывать о нем такие детали. Но этот
во многих отношениях замечательный, интеллигентный и печальный человек с
длинными темными усами скончался уже после того, как я эмигрировал из
Советского Союза. Как видите, даже в таких драконовских органах, как Военная
Цензура, сидят подчас здравомыслящие и хорошие люди.
Однако, если бы Ликаренко просто поставил свой разрешительный штамп,
этого было бы еще недостаточно. Ведь военный цензор проверяет рукопись
предварительно, давая разрешение на публикацию лишь специальных сведений
военного характера. После этого материал поступает к цензору Главлита, и тот
принимает окончательное решение о возможности публикации. Текст
разрешительного штампа военной цензуры (мне много раз приходилось получать
этот штамп на статьях для нашего журнала) так и гласит: "Против
опубликования сведений военного характера, содержащихся в данном материале,
возражений нет. Окончательное решение о возможности публикации должно быть
принято органами Главлита". Так что если бы полковник Ликаренко ограничился
своим штампом и подписью, то потом цензор Главлита почти наверняка снял бы
отрывок.
И Ликаренко поступил куда хитрее. В ходе проверки текста военному
цензору предоставлено право вносить поправки, замечания, вычеркивать строки,
"если такие действия направлены на сохранение военной тайны". В самом
разрешительном штампе военной цензуры, текст которого приведен выше, есть
еще такая строка: "Наши замечания см. на страницах..." Конечно, места,
проверенные и исправленные военным цензором, подлежат такой же самой
проверке Главлитом, как и весь остальной текст. Но психологически дело
обстоит иначе. Если цензор Главлита видит в каком-то отрывке следы "работы"
своего военного коллеги, то полагает, что уж тут-то все в порядке, ибо
военный цензор привел текст в соответствие с цензурными требованиями. Такие
участки цензор Главлита почти всегда пропускает нетронутыми.
Хорошо это зная, Ликаренко "поработал" над отрывком о встрече Галлая с
Королевым-заключенным, вычеркнул там какие-то совершенно неважные слова,
сбоку на полях поставил, как водится, свои инициалы. И сработало! Цензор
Главлита то ли пропустил "крамольный" отрывок, то ли доверился авторитету
маститого Ликаренко -- но только отрывок, как видите, напечатан. И весь мир
может теперь проверить тот факт, что Главный Конструктор космических
кораблей, создатель первых советских спутников, академик, лауреат
всевозможных премий -- сталинских и ленинских, -- Герой Социалистического
Труда и обладатель несметного числа орденов -- Сергей Павлович Королев --
был во время последней войны просто одним из миллионов советских
заключенных-лагерников, да еще считал это за счастье, потому что абсолютное
большинство его сверстников и коллег было уничтожено...
Наступил, однако, и момент освобождения. Точную дату выхода Королева из
"спецтюрьмы" установить пока трудно, однако год освобождения известен --
1945, год военной победы. И в том же году Королеву дают первый орден -- пока
самый низший советский орден "Знак почета" -- "за участие в разработке и
испытании ракетных ускорителей для боевых самолетов".
Это было типично для советского режима: покойный Л. Рамзин,
разработавший в тюрьме новый паровой котел, тоже получил по выходе на волю
некий орден. А в годы максимального террора, 1937-38, было несколько
случаев, когда публиковался указ о награждении орденом того или иного
человека, но вручать орден было некому: в промежутке между подписанием указа
и его публикацией человека арестовывали или расстреливали.
Так или иначе, но "дипломат" Королев, обычно неплохо принимавший всякие
почести и привилегии, тогда встретил свой первый орден без малейшего
энтузиазма -- слишком свежа была в памяти тюрьма, слишком очевиден контраст.
От человека, который тогда, в 1945 году, участвовал в выпивке по поводу
королевского ордена, я знаю о замечаниях конструктора насчет своего
награждения. Замечания были столь опасны, что друзьям пришлось увести
Королева от стола под предлогом (по счастью, очень хорошим в России), что
человек напился и плохо себя чувствует.
Любопытно, что за те же самые реактивные ускорители Королева был
награжден и другой человек -- причем награжден более высоким орденом. Более
того, даже сами ускорители были известны тогда в авиации под именем этого
человека. Доцент Чаломей -- так его звали -- был ведущим конструктором
ускорителей, так сказать, на воле, тогда как Королев был конструктором в
тюрьме. Чаломея, до того преподавателя Московского Авиационного института (я
был студентом МАИ в годы войны), назначили "вольным" руководителем всей
работы, ибо нужен был специалист для осуществления связи инженеров-узников с
внешним миром. По указаниям Королева Чаломей ездил на различные предприятия,
заказывал те или иные узлы, добывал нужные материалы и... присматривался к
работе Королева и его товарищей. Присматривался, во-первых, по долгу службы
-- вольнонаемный специалист должен был наблюдать, чтобы заключенные "враги
народа" не устроили какого вредительства, -- а во-вторых, потому, что был
отнюдь не глуп. Посвященный во всю секретную документацию, связанную с
ракетами, Чаломей читал подробные донесения насчет немецких военных ракет и
понимал, что будущего автора такой же советской ракеты ждут самые высшие
награды.
Подобно герою сказки Гофмана "Крошка Цахес по прозванию Циннобер",
Чаломей получил награду и почет за работу, выполненную не им. Никаких
угрызений совести по сему поводу он не чувствовал (не чувствовал их и
гофмановский Цахес). Ведь он, Чаломей, был свободным советским гражданином,
он был откомандирован партией и правительством для руководства группой
заключенных, разрабатывавших ускорители. Все нормально, значит, ему, как
руководителю, полагается наивысшая награда: он ведь "обеспечил" выполнение в
срок всех запланированных работ. А что касается творческого участия -- так
какой же это уважающий себя руководитель в СССР вникает во все эти
технические детали? Руководитель -- он должен направлять и контролировать.
Когда Королева освободили и потом наградили орденом, Чаломей, как
говорят, всячески выражал удовлетворение. Использовав свое уже немалое
влияние в руководящих кругах, он добился того, что был создан новый
научно-исследовательский институт -- НИИ-88 -- специально для
конструирования ракет. Само собою подразумевалось, что директором института
будет Чаломей, а главным конструктором или главным инженером или чем-то
вроде этого -- Королев.


1961 - Американцы наступают по пятам и запускают двух человек в космос

Американцы провели свою лунную программу по советскому плану 1929 года

Байконур - несуществующий космодром

Бессмысленные запуски Союзов в 60-е годы - начало отставания СССР в космосе

Герман Титов совершает второй сутойный полет на Востоке

Как и почему закрылась советская лунная программа

Как сталинская советская пропаганда раскрутила Циолковского и был ли он в действительности отцом советского космостроения

Какой ценой Гагарин был отправлен в космос

Конец 50-х - Американцы опережают СССР в области спутниковой космонавтики

Королев готовил полет в космос в 30-е годы, но сталинские репрессии помешали ему

Леонов чуть не остался в открытом космосе

Летал ли до Гагарина в космос сын авиаконструктора Ильюшина

Николаев, Попович, Терешкова и Быковский - ничего нового

Первый советский спутник - как мы показали американцам Кузькину мать

Почему все публикации о космосе в Союзе ССР проходили жесткую цензуру

Почему разбился космонавт Владимир Комаров

Почему секретили Королева

Почему Союз так и не запустил в космос обезьяну

Правда об использовании немецкой трофейной ракеты ФАУ в советской космической программе

Ракета для Гагарина - триум конструкторской мысли или показатель технологической деградации СССР

Секретность, экономия, идеология и промышленный консерватизм привели к провалу космической программы СССР в конце 60-х

Сложная судьба корабля Союз

Советская лунная программа - американские Аполлоны боялись наших автоматических станций

Советский космический блеф

Советский спутник с Лайкой и закат спутниковой программы СССР

СССР ввиду технологической отсталости выбрал изначально ущербный принцип построения ракет на основе связки

Трое советских космонавтов летели на Восходе как селедки в бочке



Rambler's Top100